«Мой нежный Гафт, мой нервный гений…»
Ролан Быков, отвечая на одну из знаменитых эпиграмм Валентина Гафта, назвал его «Мой нежный Гафт, мой нервный гений…». Вероятно, остроты Гафта рождались из искренней привязанности, несмотря на их резкость. Быкову же достались строки: «Ему бы в сборную по баскетболу. Какой-то черт сидит в нем, бес. Всего лишь два вершка от пола, но звезды достает с небес». Поистине, блестяще!
Однако подобные комплиментарные эпиграммы были скорее исключением. Гафт умел разить словом так, что мало никому не казалось. Он не стеснялся переступать границы, позволяя себе публично касаться интимных подробностей жизни выдающихся актрис, что, естественно, вызывало обиду. И всё же его талант был неоспорим. В ответ на это драматург Михаил Рощин написал о нём: «У Гафта нет ума ни грамма, весь ум ушел на эпиграммы», чем Гафт несказанно гордился.
Примечательно, что многие известные личности мечтали стать объектом его эпиграмм, буквально выстраиваясь в очередь с просьбами. Гафт с удовольствием откликался, но выбирал лишь по-настоящему талантливых. Его острые стихи, полные едкой иронии и порой даже злости, можно было сравнить с рифмованным «Шарли Эбдо», не знавшим пощады.
Но за этой резкостью скрывался тот самый «нежный Гафт», «нервный гений». Все знали и понимали это. Актер долго искал свое место в театральном мире, постоянно меняя труппы. Однажды, увлекшись игрой в «Отелло», он чуть не задушил Ольгу Яковлеву, музу Эфроса, но слова режиссера: «Валя, она замечательная, замечательная» — навсегда остались в его памяти. Он всегда был самокритичен, виня себя в собственном несовершенстве, не находя согласия с самим собой. Тем не менее, в отношении коллег и других людей, Гафт ничего не таил, стремясь к идеалу во всём.
В конце концов, он обрел свой истинный дом в театре «Современник», где прослужил полвека и был горячо любим. Эту любовь он заслужил не только благодаря своему гениальному таланту, но и своей сложной, но искренней натуре, со всеми её колкостями и шероховатостями. По-настоящему его понимали лишь немногие.
Несмотря на все жизненные испытания и трагедии, Гафт никогда не был трагическим персонажем. Он глубоко чувствовал, что театр, да и искусство в целом, — это радостное дело, даже при всех его мучительных внутренних конфликтах. На вечере памяти Марина Неелова, близкая подруга и коллега, рассказывала забавный случай со спектакля о войне: «Волчек, затягиваясь папироской, обращается к Гафту, сидящему спиной: «Ну как вы пережили эвакукацию?» Оговорившись, она закрыла лицо руками от неудержимого смеха, как и все мы, сидящие за столом, включая Валентина Никулина. Гафт же не дрогнул и не улыбнулся. А когда смех стих, спокойно произнес: «Когда я был в эвакукации…» Мы все просто сползли со сцены от смеха». Это еще раз подтверждает, что театр — это праздник, вопреки всему, как говорили Станиславский и Табаков.
Гафт обладал уникальной способностью воплощать сотни разнообразных образов. Именно это отличает великого артиста от посредственного, у которого в арсенале лишь пара штампов. Гафт был подлинным мастером перевоплощения, каждый раз добавляя тончайшие нюансы к своим сценическим и киноролям, меняясь до неузнаваемости. Вспомним его в фильме «Дневной поезд» с Маргаритой Тереховой — как ему идет эта дубленка, какой он там красивый! Или отважный полковник из «О бедном гусаре замолвите слово», в мундире, сидящем как влитой. А его проникновенные слова в конце фильма о прожитой жизни: «Служил честно, пулям не кланялся. Но и перед начальством не сгибался. Участвовал во всех войнах, погиб в Крымскую кампанию», — звучат абсолютно искренне. Или ветеринар Сидорин из «Гаража», обращающийся к временно потерявшей рассудок жене Гуськова: «Разумная моя, у меня, кроме тебя, никого не было, нет и не будет. Я люблю только тебя одну». Его взгляд был настолько убедителен, что веришь — исцеление наступит мгновенно.
В личной жизни он познал большую любовь, его избранницами были исключительно красивые женщины. Среди них — модель и нежная, как персик, узбекская певица, от которой он испугался и сбежал из ЗАГСа в последний момент. Позднее он признал бразильского сына, удивительно похожего на него в молодости. Самой страшной трагедией стала смерть дочери в 29 лет, в которой он всегда винил только себя. Но такова природа артиста: даже самые глубокие страдания откладываются в его эмоциональную память, служа затем источником для будущих ролей — нам, обычным людям, этого не постичь.
Счастье последних двадцати пяти лет его яркой жизни пришло к нему в лице Ольги Остроумовой. Она была так же прекрасна, как и в своей звездной роли в фильме «…А зори здесь тихие», и столь же мудра. Вспоминая о нем, она всегда улыбается и смеется, и этот смех — чистая любовь. Их отношения были сложной, но прекрасной игрой, где она, уступая гению в чем-то, умело держала все под контролем. Их «любовная лодка» не разбилась о быт, ведь Ольга Михайловна взяла все хозяйственные заботы на себя. В этой священной игре они оставались мужчиной и женщиной, связанными одной неповторимой любовью — к ней, к ее детям и внукам. Таким Гафта не видел никто.
Казалось, за все пережитые страдания и радости творчества высшие силы даровали ему покой, будто говоря: «Хватит, эпиграммы остались в прошлом». И тогда начали рождаться великолепные, искренние стихи, передающие самое важное, ничего не упуская. Исчезла та едкая колкость, уступив место безграничной любви к миру и людям. Он с готовностью читал свои стихи каждому, они просто изливались из него. Помню, как придя к нему домой на Арбат с газетой, я оказался слушателем его полуторачасового поэтического чтения. Я слушал, затаив дыхание. В этих стихах — его вера (он принял православие незадолго до кончины), глубокое понимание человеческой сути и мудрость жизни. Он выразил себя до последней капли и ушел…
Но он никуда не ушел. Достаточно послушать тех, кто его знал, и кажется, что он здесь, рядом, снова неудержимо читает свои стихи. Разве его остановишь?
