Знаменитые дома и необычные истории советских литераторов
Элитные «писательские» дома, возведенные в поздний советский период, до сих пор стоят на пересечении Астраханского и Безбожного переулков. Эти строения из кирпича цвета топленого молока по-прежнему сохраняют свою престижность. Они были не просто жильем, а символом статуса, за который разворачивались настоящие баталии: борьба за бесплатные квартиры с просторными холлами и высокими потолками в столь привлекательном районе Москвы. Эти стены до сих пор хранят отголоски голосов и характеров тех, кто смог здесь поселиться.
Однако многие талантливые литераторы так и не получили доступ к этому «райскому оазису» по причинам, далеким от их творческих заслуг. При распределении жилья среди писательской элиты случались и курьезные ситуации. Так, в число «счастливчиков» попал чилийский коммунист Луис Корвалан, обменянный на диссидента Владимира Буковского, что породило народную частушку: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана». Даже миллионерша Кристина Онассис, чьим русским мужем был неписатель Каузов, стала соседкой литераторов. Автор вспоминает, как видел её в обычном овощном магазине, выбирающей картошку среди подмороженных клубней и морковь, облепленную землей, для своей клеенчатой сумки.
История Владимира Карпеко
Однажды поэт-фронтовик Владимир Карпеко, возмущенный отказом в получении квартиры, пришел к первому секретарю Московской писательской организации Феликсу Кузнецову. Когда Кузнецов, демонстрируя важность и солидность крупного руководителя, объяснил, что жилье распределяется по «степени литературных заслуг», Карпеко резко заявил:
— Я боевой офицер, у меня именное оружие. Если не получу квартиру, вас застрелю.
И ушел, оставив ошарашенного начальника. Кузнецов вызвал секретаршу Марию Ивановну, чтобы узнать о Карпеко.
Мария Ивановна, пытаясь успокоить шефа, сказала:
— Ну, контужен… Все поэты контуженные, если рассуждать здраво.
— Он сказал, что застрелит!
— Он? Застрелит? Да никогда! — рассмеялась Мария Ивановна. — Только грозится… — Но призадумалась. — Хотя…
И опять рассмеялась, уверяя, что на крайние меры Карпеко не способен. Однако её секундное колебание и сомневающееся «хотя…» сыграли решающую роль. Фронтовик получил свою долгожданную квартиру.
Смерть матери Николая Озерова: Рассказ главврача Литфонда
Анатолий Бурштейн, главврач литфондовской поликлиники, рассказал о необычных обстоятельствах, связанных со смертью матери знаменитого спортивного комментатора Николая Озерова:
«Воскресенье — день выборов не то в местные Советы, не то народных судей. Утром я, «жаворонок», проснулся, как обычно, ни свет ни заря. Всегда рано встаю и ухожу на кухню читать газеты, чтоб не мешать Ленке, она «сова», спит долго. Читаю, вдруг часов в одиннадцать звонок в дверь. Не двигаюсь — в полной уверенности: по сталинской методе пришли торопить на избирательный участок. Думаю: Ленка встанет, позавтракаем, тогда пойдем.
Через некоторое время опять: тынь-тынь! И звонок этот будит Ленку. Она выглядывает в коридор и кричит:
— Толя, звонят!
Делать вид, что никого дома нет, уже невозможно. Иду открывать. Передо мной Феликс Кузнецов с женой и собакой. Поглаживая русофильскую бородку, Феликс говорит:
— Анатолий Исаевич, маме Николая Николаевича Озерова, который живет над нами, плохо. Сам Николай Николаевич сейчас на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде, его жена вызвала неотложку, но они не едут… Не могли бы определить, что не так со старушкой?
Лифт в их подъезде не работал — пришлось на девятый этаж взбираться пешком. На седьмом стоит Феликс и молча пальцем указывает наверх — дескать, еще выше.
Звоню. Открывает жена Николая Николаевича. В воздухе — запах приготовляемой пищи. Говорю:
— Я доктор.
— Да, минуточку, плиту прикручу…
Возвращается.
— Дело в том, что бабушка утром кашляла, хрипела, теперь затихла. Она в дальней комнате.
Иду туда. В квартире бедлам. Будто после пожара или накануне переезда. Какие-то узлы, коробки… На огромной, петровских размеров кровати — старушка. Судя по моим судебно-экспертным познаниям, умершая часа два-три назад. Уже начала остывать.
Возвращаюсь на кухню, где хлопочет жена Николая Николаевича и возятся двое его близняшек, говорю: бабушке моя помощь не требуется, нужно вызвать участкового для констатации смерти.
— Так я и думала! — говорит жена Николая Николаевича.
И вслух начинает размышлять:
— Как вы думаете: сообщать Коле или не надо?
Пожимаю плечами.
— Он еще целый день там пробудет, прилетит только завтра, — продолжает она. — И родственникам надо дать знать… О, я знаю, что надо делать! Позвоню в Спорткомитет!
На том я ушел».
За «сувенирами»: Специальные распределители
Трое литераторов, пробираясь через заснеженную Красную площадь, направились в ныне не существующую гостиницу «Россия». Там должна была состояться «шмоточная распродажа» — специальное отоваривание для избранных, приуроченное к съезду писателей. У входа, где толпились ярко одетые иностранные туристы, один из писателей, Федор, с усмешкой заметил:
— Расскажи им, какие усилия мы приложили, чтобы достать талоны на шарфы и рубашки, не поверят.
Генка подхватил:
— Еще бы, они-то упакованы без спецприглашений…
Предъявив швейцару заветные картонки-приглашения с затейливыми штемпелями, они получили инструкцию:
— Сперва на лифте на третий этаж. Там по коридору до следующего пропускного пункта. Затем — снова в лифт, на лифте — в подвал.
Поднявшись на третий этаж, они увидели длинную очередь, запрудившую коридор, — все толпились к так называемому сувенирному киоску.
— Два часа стоять? — разнюнился Федор. — Пойду покурю.
— Ваше место займут другие оглоеды. И с удовольствием, — съязвил Генка.
И действительно, позади уже вырос небольшой хвост желающих попасть в заветные закрома.
— Раз они стоят, значит, есть еще кто-то глупее меня, — сказал Федор и ушел курить.
— Одним претендентом меньше. Это приятно и успокаивает, — сказал Генка.
«Как мы ко всему этому привыкли! — размышлял Максим. — Дали шанс что-то `хапнуть` по знакомству, по блату, и ты счастлив. Но за этот талон еще придется благодарить, отдаривать, выслуживаться. Сколько сил уходит на покупку простого японского зонтика… Нас держат на крючке такими вот закрытыми киосками. А те, у кого есть постоянный допуск к этим благам, будут цепляться за свои привилегии и допускать к `кормушке` только проверенных прихлебателей, поддерживая свое превосходство».
Вечер поэзии: Признание таланта
На одном из поэтических вечеров ведущий с сомнением отнесся к приглашению «старшего друга» автора, предчувствуя очередной «фортель».
— Зачем ты его пригласил? Опять фортель выкинет.
— Не выкинет, — возразил я. — Он мой товарищ. Не подведет.
— Слышал это миллион раз. Каждый раз он устраивает…
Посреди вечера мой старший друг получил записку. Прочитав, он сложил её и подошел к микрофону, держа в руках.
— Мне пишут: такого поэта, как я, не знают, книг моих не читали, стихов не помнят. Спрашивают, что я написал. И великодушно разрешают не отвечать на записку, если мне неприятно. Но я отвечу. Ничего неприятного нет. Только позвольте, раз уж находимся в физическом институте, провести эксперимент. Нет возражений?
— Нет возражений! — разудало зашумели в зале, а ведущий недобро на меня покосился.
— Тогда начнем, — продолжил мой старший друг. — Кто из вас знает поэта Н., пусть поднимет руку.
Вырос, как говорится, лес рук.
— Теперь пусть встанут те, кто знает его стихи.
Наступила напряженная тишина, только кресла поскрипывали.
— Нет таких? Хорошо, пусть встанут те, кто помнит хотя бы одну его строчку, и прочтут её.
Опять тишина. Ведущий вечера наливался яростью и краской.
— Может, стесняетесь цитировать? Тогда просто поднимите руку. Одну строчку. Кто знает одну его строчку? Проверять не буду, поверю на слово.
И опять неподвижность и скованность в зале.
— А теперь пусть поднимут руку те, кто знает стихотворение «Я в весеннем лесу»…
Все подняли. Мой друг рассмеялся.
— Это я написал, — и, возвысив голос, перекрыл виноватый шумок. — Для меня обидного в этой записке нет. Сейчас время такое, когда звание поэта государство присваивает… за большие нелитературные заслуги.
