«В объятиях тигра я уже лежал, мечтаю погладить льва»: Михаил Левитин празднует юбилей

— Михаил Захарович, вы — свидетель потрясающей эпохи, наблюдатель!

— У меня полное ощущение, что я сам стал частью этой природы, оброс людьми. Я бесконечно говорил и писал об Алисе Георгиевне Коонен, никогда не забываю о ней и стараюсь не забывать могучих людей. Все это очень мощно отозвалось в моей жизни. Наша встреча была подготовлена судьбой. Почему Коонен? Когда меня пригласили писать для серии «Жизнь замечательных людей», предложив на выбор Таирова или Мейерхольда, я выбрал Таирова. Мне сказали, что о Мейерхольде напишут многие, а о Таирове — вряд ли. В итоге возникла моя любимая книга.

— А как началась ваша история с Алисой Коонен?

— Я увидел книгу о Камерном театре в букинистическом магазине и увлекся фотографиями, поскольку сама книга была довольно скучной. Узнав о существовании Таирова и Коонен, я стал одержим ею. Это было, когда мне было 13–14 лет. Позже, в путешествии по Волге, я услышал радиоспектакль «Мадам Бовари», который Алиса Георгиевна возобновила, будучи уже очень пожилой дамой. Это был один из лучших спектаклей Камерного театра, и она гениально играла Бовари, используя голос, которому нет равных. Я написал ей письмо, узнал ее адрес в Театре Пушкина, и она мне ответила. Я спрашивал о школе Камерного театра, об эмоции как отдельной единице актерского существования. Все это я изложил в своей давней повести «Витя Куза в сандалиях на босу ногу», используя цитаты из ее писем. В 17 лет я поступил на режиссерский факультет ГИТИСа и позвонил ей. Алиса Георгиевна останется со мной, она не похожа ни на кого на свете. А я коллекционирую именно таких людей. Вы не заметили, что сейчас «могучих» (я имею в виду не фамилию, а силу) в искусстве очень мало? Что случилось? Это надо выяснять.

— Дружбой с кем вы особенно дорожите?

— Сейчас они все ушли. Шкловский, Каверин, Юткевич…

— Говоря о цифрах: 73 спектакля в «Эрмитаже», 15 — для других театров и почти 30 книг. Как вам удается совмещать театр и литературу?

— Не знаю как. Я родился для театра, но всегда параллельно писал рассказы. Они росли до повестей и романов и были признаны довольно рано. Литературу я любил, держал при себе как саму жизнь. А театр всегда был как карнавал. Возвращением к жизни была литература. Так они и сосуществуют. Время для этого находится всегда, потому что я свободный человек и сам распоряжаюсь своим временем. Как говорят в Талмуде: «Вы говорите — время идет. Безумцы — это вы проходите». Время стоит, это мы уходим, оставляя некий отпечаток своей личности. Сейчас я все-таки пишу меньше того, что называют художественной литературой. Возвращаться к театру в книгах своих я не люблю, хотя у меня уже появилась целая, довольно большая, театральная литература.

— Премьера прошлого сезона — спектакль «Веселая женщина» о Елене Блаватской. Вы упоминали, что столкнулись с неприятной реакцией. Что за люди были против?

— Я думаю, они есть, и они регулярно смотрят этот спектакль! Впервые в мире поставлена пьеса по мотивам биографии Блаватской — это художественное произведение, вымысел. Блаватская для большинства неизвестная фигура. Я искал в ней веселое, юмористическое отношение к жизни. Нашел! Меня заподозрили в том, что я якобы сбрасываю святыни. Кто-то даже умудрился написать, что она равна по значению Гагарину. Это безумие! Мне советовали не обращать внимания, я так и делаю. Сделано так много и так, по-моему, не насмешливо, а весело. Люди не знают, что такое веселье. Они считают, что надо быть насупленным пророком. Я не пророк, абсолютно. Мне было весело жить, но в связи с тем, что остальным крайне невесело, мне тоже становится невесело. Это мне не нравится. Я лишаю себя возможности сопротивляться. Но найду силы! Найду после «Гамлета», которого сейчас ставлю. Или буду писать. Я еще не знаю своего будущего после «Гамлета».

— Почему именно «Гамлет» так важен для вас?

— Потому что, по словам тех, кто меня знает, это не похоже ни на что в моей жизни. Это другой театр, никак не связанный с моими прошлыми спектаклями. Может быть, он связан с будущими, но тогда душа уже извлечена.

— Вы говорили, что в этом «Гамлете» вы обращаетесь к собственному отцу.

— Я думаю, каждый должен обращаться к чему-то своему. Абстрактно работать не стоит. Тема отца — главная тема моей жизни, и я увидел ее в «Гамлете»: он ищет отца. Без отца жить не стоит, во всяком случае, очень трудно — вокруг все мгновенно предают друг друга, потому что людям надо продолжать дышать. Я ношу свои темы, их немного, может быть, три-четыре, всю жизнь. И так или иначе я с ними варьируюсь. Энергетика могил сильнее нашей, но в это не верят. Для меня лично все они живые. Надо выбирать и быть верным основоположникам той страны, которой ты являешься: ты являешься страной внутри своего государства, и там есть любимые люди, есть идеалы. Вот «Гамлет» об этом.

— Неужели нельзя дышать, не предавая?

— Мне кажется, что жизнь очень портит людей. Как можно больше испортить, чем, например, заставить забыть о главном? Это я называю предательством. Есть, конечно, и явная форма: человек говорил одно и вдруг стал говорить прямо противоположное — либо поверхностный человек, либо негодяй. А вообще, очень трудно меняться к лучшему, это все ложь. Человек к лучшему не меняется, потому что лучшее — это детство. Потом к дереву приплюсовываются чаги, что-то возникает, портит. Надо беречь себя, живя с людьми. Как говорил Сартр: «Ад – это другие». Это абсолютно правильное определение. Я бы рекомендовал: кого полюбил в детстве, того держись, люби. Не обращай внимания на изменения, но если уж человек совсем плох, пожалей. Сердце для чего-то нужно.

— Вы упомянули, что боитесь этой даты, 80-летия. Что в ней страшного?

— Я не уделяю никакого внимания этим датам. Я вроде бы даже физически изменился только чуть-чуть, а в принципе такой же. Но я стал видеть, что изменение происходит со всеми, и со мной тоже, вероятно. Мне стало больно. Потом мне стали объяснять, что это уже много — мне еще больнее стало. Я-то думал, что жизнь сводится к бессмертию, а она сводится к датам, которые отмечают пышно. И в эти пышные отмечания вдруг вступает фраза «один из лучших режиссеров». Писали бы или читали, смотрели бы всю жизнь и сказали, кто лучше, кто не лучше, хотя эта фраза не имеет смысла. Смысл имеет только одно: выдержит ли тело дальше жить, не буду ли я задумываться по утрам, сколько мне лет? Этого я не хочу, а приходится задумываться. 80-летие меня начинает пугать. Я буду избегать этого страха. Вот уеду скоро на замечательный остров, и желание одно: погладить льва. В объятиях тигра я уже лежал, а погладить льва мне не удавалось, а там можно, не боясь. Вот это, пожалуй, излечит меня. Я надеюсь, там настоящая красота и океан. Я видел все океаны, но хочу еще раз. Мне нужна свобода.

— Что такое свобода?

— Чтобы я оставался собой, как в детстве. Я был самый свободный мальчик на свете! Я так думаю, и я хочу им быть. Это вызывает иногда недоумение у тех, кто знает, что мне 80 и видит мой возраст. А я хочу им быть, и всё. Хоть умрите, хочу и буду! Жаль, что не всегда получается. Устаю.

— У вас день рождения в канун Нового года. Были ли в семье какие-то традиции в связи с этим?

— Я родился в прекраснейшем городе, который я больше никогда не увижу, — в Одессе. Там Новый год не праздник. Новый год стал для меня праздником уже в Подмосковье и в Москве. А в Одессе ничего особенного: у нас море и степь, нет снега на Новый год. Может быть, от того, что там не придавали значения Новому году, я не переходил из года в год, я жил счастливо. Для меня потери — это только люди, они мои года, они мое время. Уходят люди, уходит время. Я люблю этот праздник. Я даже говорил, что после моего ухода моя душа будет блуждать в роще Подмосковья. У меня пристрастие к лесам возникло в России. Лес для меня важнее всего, у меня сумасшедшее отношение к деревьям: я их целую. Выборочно, конечно, что приглянулось, то и целую.

— То есть Новый год вы начали праздновать только в Москве?

— Мои жены были и есть очень верующие. Они подарили мне ощущение праздника в Новом году. Всё связанное с Новым годом началось здесь. Это они мне дали, главные женщины моей жизни.

— Год назад состоялась премьера спектакля «Лес – частный случай», в конце на сцене выстраивают театр «Эрмитаж». Начались ли в ноябре обещанные ремонтные работы в театре?

— В январе. Клятвенно. Наверное, это уже третья клятва, я верю. Я привык ждать. Десять лет — это серьезная круглая дата. Я не страдаю не потому, что мне здесь чудесно. Я бы хотел вернуться, но уже той красоты не будет, потому что те люди уже не существуют в жизни — Полищук, Гвоздицкий, Храпунков. Очень много изумительных людей. Я ищу их отзвук, надеюсь, найду, когда там появлюсь, и все вернется.

— Но здесь тесно?

— Голь на выдумке хитра, очень много интересного! Я так долго осваивал то пространство, так меня долго принимали тени, и так меня хорошо приняли, что мне было трудно сюда приехать. Хотя это место основано Калягиным для своего театра и Бертманом для своей оперы — мне хорошие люди его передали. Но как говорил Шкловский: «Жить будет, петь — никогда». Так вот, я преодолел это «петь — никогда». Я вроде живой и пою.

— Подарок для зрителей к Новому году — «Гамлет». А для себя вы что подарите?

— Только «Гамлет». Это подарок самому себе и тем, кто меня любит и любит то, что я делаю.

— Вас сложно представить без шарфа! Сколько их у вас?

— Их около четырех сотен.

— Как это началось?

— Очень просто. Одна из моих ближайших подруг, ставшая ныне моей женой, работала в немецкой фирме, которая присылала избранным людям свою продукцию. Продукция фактически не продавалась, но мне дарилась. Фирмы уже нет, а шарфы есть. Они для меня берегли, зная, что я без шарфа не выхожу. Цветные, божественные куски материи, соответствующие моему настроению. Да, я люблю их очень. У меня все-таки не шарфики для пижонства, хотя есть и пижонские, определенно, но у меня мужские шарфы, которые приятно было бы на себе чувствовать.

— Есть ли среди них особенный?

— У меня есть шарф, на который попали капли крови моего умершего бульдога любимого. Два года жил, умер от рака, и капли крови с какой-то его небольшой операции попали на этот шарф. Я берегу его. Бульдога звали Швейк. Сейчас у нас любимый кот по имени Шиша. Ему 11 лет. Мы разговариваем, я могу сказать: «Не прыгай больше сюда. Ходи вокруг!» И он понимает! А Швейк обращался к моей жене и к младшей дочке по именам. Непередаваемый звук! Он меня звал с берега, когда я уходил плавать, он сам плавать не умел, поэтому он кричал мне с берега. Я живу в соединении с природой. У меня в Осетии есть своя лошадь, если так можно сказать. Дивная красота.

— Умеете ездить на лошади?

— Ездил немножко, но сейчас у меня позвоночник с дыркой, дай Бог на стуле усидеть, не то что на лошади.