Театр Гоголя открыл 101-й сезон премьерой «Преступления и наказания»
Театр Гоголя начал свой 101-й театральный сезон с долгожданной премьеры спектакля «Преступление и наказание». Постановка, созданная художественным руководителем Антоном Яковлевым, превзошла все ожидания, поразив зрителей как своим неординарным художественным подходом, так и исключительными актерскими работами, многие из которых стали настоящим открытием.
С самых первых минут Антон Яковлев задает такую высокую планку актерского мастерства, что кажется, будто возникающий на сцене водоворот из людей и предметов вот-вот перерастет в бушующий ураган, готовый захватить весь зрительный зал. Десять персонажей стремительно движутся и вращаются внутри прямоугольных полых конструкций, напоминающих то ли узкие шкафы, то ли опрокинутые столы, то ли гробы. Эти декорации, приводимые в движение самими актерами, мелькают мимо или налетают на Родиона Раскольникова, который лежит в таком же ящике, скрюченный и дрожащий.
Перед зрителем предстают ключевые герои романа Федора Достоевского: следователь Порфирий Петрович, Свидригайлов, Мармеладов с Катериной Ивановной и их дочерью Соней. Здесь же появляется старуха-процентщица и ее сестра Лизавета Ивановна, а также загадочная фигура, чье лицо скрыто под глубоким капюшоном. Каждый из них словно дает показания о произошедшем, пытаясь понять, почему Родион Романович, с безумным взглядом, кажется, теряет рассудок. Неужели это он действительно убил старуху и ее сестру? Неужели он считает, что имеет на это право и возвысил себя над другими людьми? Все это выглядит как тяжелый морок.
Первый акт спектакля выстроен в форме следственного эксперимента, который виртуозно ведет Порфирий Петрович. Дмитрий Высоцкий в роли дознавателя задает жесткий ритм расследованию и настолько умело им управляет, что даже в этой сценической турбулентности все участники событий со своими историями и разрозненные фрагменты происшествия складываются в логичную цепь. Этому во многом способствовала инсценировка, разработанная режиссером совместно с опытным драматургом Еленой Исаевой. Их версия лишена линейности, события предстают как обрывки памяти, как лихорадочный сон Раскольникова, его забытье и отчаянная попытка защититься от невыносимой правды содеянного.
Кстати, прямоугольные конструкции, служащие основной декорацией, являются отсылкой к произведениям бельгийского художника Магритта. Установленные на шарнирах, эти ящики создают ощущение беспокойства, тревоги и неустойчивости, что идеально отражает внутреннее состояние главного героя и его окружения. На роль Родиона Раскольникова был приглашен Василий Неверов, ранее исполнявший преимущественно характерные роли в Театре Табакова, а затем в Театре Гоголя. Непривычно крупный для образа Раскольникова, он предстал в совершенно ином свете, и режиссеру Яковлеву стоит выразить благодарность за открытие этого интересного и яркого актера в амплуа героических ролей. Впрочем, это не единственное актерское открытие в данной постановке.
В лихорадочном, почти безумном состоянии Раскольникова то и дело проступают иные оттенки – тихая нежность, детская ранимость, боль, корни которой уходят в детство. Эпизод из далекого прошлого всплывает в ходе следственного эксперимента: на глазах семилетнего Родиона Раскольникова мужики ради забавы забивают лошадь, а его отец не препятствует этому. Этот важнейший эпизод биографии героя Яковлев поместил в финал первого акта.
Финал этот страшен своей нереальностью, и такой эффект достигается не только самим фактом жестокого убийства лошади, но, прежде всего, выдающейся игрой актрисы Алены Гончаровой. Это не просто этюд, а глубоко трагическая роль, которая либо вызывает бурные аплодисменты, либо повергает зал в глубокий транс. В тот момент стояла мертвая тишина.
В спектакле Алена Гончарова также воплощает образы Лизаветы Ивановны и той самой таинственной фигуры в капюшоне, которая периодически, словно эхо, вторит бессвязному бреду Раскольникова, подчеркивая тему двойничества в постановке. Эту тему подхватывают и развивают другие талантливые артисты, каждый из которых исполняет по несколько ролей. Среди них замечательные Анна Гуляренко (процентщица, Пульхерия Александровна), Янина Третьякова (Соня), Мария Лисовая (Дуня, секретарь), Андрей Кондратьев (Лужин, хозяин лошади), Ирина Выборнова (Катерина Ивановна, посетительница), Андрей Ребенков (Мармеладов, Настена, мужик), Дмитрий Высоцкий (Порфирий Петрович), Андрей Финягин (Свидригайлов, адвокат). Именно Андрей Финягин становится центральной фигурой второго акта. Он предстает как темное отражение Раскольникова и в некоторой степени Порфирия Петровича. Нечто демоническое, присущее фактуре самого актера, великолепно раскрывается в его игре, особенно в финальном монологе.
Философия романа о «тварях дрожащих» и «право имеющих», о разделении людей на обыкновенных и необыкновенных, всегда будет актуальной для России. Каждая эпоха лишь придает этой идее узнаваемые, специфические черты. В финале своего премьерного спектакля Антон Яковлев приводит цитату, к которой логически подводит все действие:
«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве… Все должны были погибнуть, кроме немногих избранных. Появились какие-то новые духи, вселявшиеся в тела людей. Эти существа были одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, тотчас становились бесноватыми. Но никогда еще люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали эти зараженные. Никогда не считали они ничего непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые города и народы заражались и сумасшествовали. Всякий думал, что в нем в одном и заключается истина. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Люди начинали обвинять друг друга, дрались и резались, убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, кусали и ели друг друга. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли они друг с другом согласиться. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю… Но никто и нигде не видел этих людей, никто не слышал их слова и голоса…»
Разве не наблюдаем мы сегодня повсеместно демонстрацию назойливой, показной избранности? Избранности в богатстве, во мнениях, во влиянии — в самых разнообразных сферах жизни? Театр Гоголя в своей новой постановке ведет со зрителем серьезный и глубокий диалог на эту весьма актуальную тему.
В том числе и об этом мы беседуем после спектакля с режиссером Антоном Яковлевым.
— В каждом из нас живет частица Раскольникова. Мы бываем нетерпимы, эгоистичны, самодовольны, часто избыточно агрессивны. Даже если вы не вынашиваете мысль или не совершаете физическое убийство, но просто допускаете в своих мыслях разделение людей по принципу – кто «право имеет», а кто «тварь дрожащая», вы уже стоите на краю пропасти. Однако вера и любовь одного конкретного человека способны спасти любого из нас. Это единственное, что дает нам шанс окончательно не превратиться в животных. Если бы на его пути не появилась Соня, он бы, очевидно, погиб как личность. Это страшная и очень современная история. И сегодня я вижу, как многие люди, утратившие веру, становятся идеальным сосудом для беса.
Финал же спектакля я могу назвать своим этическим высказыванием по поводу того, что происходит с нами в современном мире, и скромной надеждой на то, что мы можем стать лучше. Когда-нибудь. Давайте хотя бы верить в это.
Опубликовано в газете `Московский комсомолец` №29593 от 27 августа 2025 года.
Заголовок в газете: «Преступление — сон, наказание — явь».
