К столетнему юбилею выдающегося писателя, чьи книги сегодня остаются малодоступными.
28 августа исполнилось сто лет со дня рождения Юрия Трифонова. Эта значимая дата не могла остаться незамеченной, ведь Трифонов — признанный классик отечественной литературы. Его произведения ярко отражали жизнь Москвы и недавнее прошлое, которое всё ещё ощущается близким. Важно отметить, что Юрий Валентинович начинал свой творческий путь, публикуя рассказы в «Московском комсомольце», что делает его частью нашей литературной истории. В преддверии этого юбилея мы поговорили о его жизни и судьбе с Ольгой Трифоновой (Мирошниченко) — вдовой писателя и бессменной хранительницей музея «Дом на набережной».
— Ольга Романовна, широко известна мемориальная доска на «Доме на набережной» – сталинской высотке, которая благодаря повести Трифонова стала культовым литературным символом. Что ещё вы можете рассказать о Москве Трифонова? Существуют ли другие памятные знаки в столице?
— Действительно, «Дом на набережной» украшает не просто табличка, а внушительная мемориальная доска. Подробную информацию обо всех московских адресах можно найти, например, в моей книге «Москва Юрия Трифонова».
Если говорить коротко, Юрий Валентинович родился в знаменитом роддоме Грауэрмана на Новом Арбате – многие, появившиеся там на свет, почему-то очень этим гордятся.
Семья Трифоновых – отец, мать, бабушка, сестра, приёмный сын бабушки Андрей, который впоследствии погиб на фронте, – жила на Тверском бульваре, 17, откуда затем они переехали в «Дом на набережной». Что касается этого дома, то существовало правило: после ареста главы семьи, родственников выселяли. До 1939 года им могли предоставить какую-то другую жилплощадь, но после — попросту выгоняли на улицу.
Трифонову в каком-то смысле повезло: после ареста обоих родителей они перебрались на Ленинский проспект (тогда Калужская улица). Там Юрий Валентинович посещал школу, расположенную напротив Первой Градской больницы, но это здание школы до наших дней не сохранилось.
В романе «Время и место» есть трогательное лирическое отступление Трифонова о глубокой тоске и одиночестве, которые он переживал в те дни (когда Валентин Андреевич Трифонов и Евгения Абрамовна были арестованы). Он часто гулял в Нескучном саду, в Парке Горького: «Тоска — это хлам осени под ногами, музыка, толпа на набережной, красные фонари, скрип дебаркадера. Опустелый дом — это дощатый стол, игра в шахматы до одурения… Это чужое горе и ненужная доброта. Я живу на окраине, где новые дома стоят вразброс, напоминая громадные одинокие сундуки, и хожу в школу в здании старой гимназии; теперь этого здания нет, на его месте стоит фиолетово-зеленый небоскреб Комитета стандартов».
Затем была война, эвакуация в Ташкент, а после возвращения он снова жил на Ленинском. Там он женился на Нине Нелиной, певице Большого театра. Молодожёны ненадолго обосновались в мастерской её отца, художника Амшея Нюренберга, на Масловке. Юрий Валентинович, будучи страстным болельщиком, любил это место из-за близости к стадиону «Динамо». В те годы по субботам и воскресеньям у стадиона собирались люди, создавая своего рода Гайд-парк. О политике говорить опасались, но всё равно это было подобие демократического собрания.
Следующим местом жительства Трифонова стал Ломоносовский проспект, где, к слову, обитал его друг Константин Ваншенкин (автор знаменитой песни «Я люблю тебя, жизнь») и многие другие литераторы. А последним его московским адресом стала улица Георгиу-Дежа, ныне известная как 2-я Песчаная.
О той квартире один иностранец как-то сказал, что «в таких квартирах живут неудачники», хотя по московским меркам трёхкомнатное жильё было вполне хорошим. Правда, она располагалась под самой крышей, отчего летом там было невыносимо жарко, а зимой – очень холодно. Помимо этого, в квартире водились несметные тараканы.
Я объясняла их присутствие близостью магазина «Диета» в том же доме, откуда насекомые, вероятно, приходили в гости.
Юрий Валентинович относился к ним весьма терпимо. Я же постоянно вела с ними войну. Однажды, увидев, как я распыляю очередное средство, Трифонов с улыбкой произнёс: «Ты меня больше не любишь». На мой вопрос: «Почему ты так решил?» — он ответил: «Когда ты меня любила, ты любила и моих тараканов».
— Расскажите, где хранятся мемориальные предметы и обстановка из рабочего кабинета Трифонова? Если бы сейчас, к 100-летию, было принято решение срочно создать персональный музей Юрия Трифонова, где бы мы взяли экспонаты?
— Письменный стол, портфель и некоторые другие вещи я передала в библиотеку имени Юрия Трифонова на улице Чаянова. Остальные экспонаты хранятся у меня дома.
Именная улица для классика
— Были ли за последние годы, например, десять лет назад к 90-летию, или в 2021 году к 40-летию со дня смерти писателя, реальные предложения по созданию музея? Почему же музей до сих пор не появился?
— Идеи, безусловно, были, но пока мы нашли компромиссное решение: наш музей «Дом на Набережной» одновременно служит и музеем Юрия Валентиновича. Там много материалов о нём, мы обустроили отличный стенд с его личными вещами.
Но совсем другое дело – это моя пятилетняя борьба за то, чтобы одной из московских улиц присвоили имя Трифонова. Посмотрите, с какой скоростью строится столица: каждый день появляются новые здания!
Однако ситуация с наименованием улицы затянулась на долгие годы, несмотря на то, что даже было решение мэрии.
— Если улица Трифонова всё-таки появится, то где?
— Я бы очень хотела, чтобы она возникла в Серебряном Бору, так как это места его детства и юности, которые многократно упоминаются в его произведениях.
Предположим, переименовывать уже существующие улицы нельзя, но можно же назвать новую? Существуют так называемые «проектируемые проезды» – и как раз один такой есть в Серебряном Бору. Давайте назовём его. Причём не обязательно только в честь Юрия Валентиновича, можно в честь семьи Трифоновых. Валентин Андреевич был одним из создателей Красной Армии, он формировал Красную Гвардию в Петрограде, из которой выросла РККА (Советская Армия, победившая фашизм). По-моему, это более чем веское основание.
— Наталья Иванова, автор первой книги о Трифонове в СССР, в своей недавней статье в журнале «Знамя» описывает период его невероятной продуктивности, когда он почти ежегодно создавал новые произведения. Не буду перечислять весь список, но после двух рассказов в 1968 году вышел «Обмен» (1969). Далее следуют «Предварительные итоги» (1970), «Долгое прощание» (1971), роман «Нетерпение» (1973), «Другая жизнь» (1975), «Дом на набережной» (1976), роман «Старик» (1978). И венчает этот список роман «Время и место» (1980)! Правильно ли я понимаю, что вы были вместе с Юрием Валентиновичем на протяжении пяти лет из этого великого 11-летнего периода?
— Семь, а то и все восемь лет. Я совсем не хочу преувеличивать свою роль в его жизни. Я считаю себя небольшим писателем. Помните, как Чехов говорил: «Есть большие собаки, и есть маленькие собаки»? Так вот, я маленькая. Но могу объяснить, почему лучшие произведения Трифонова были созданы именно в эти годы.
Какой бы трагедией ни стала смерть его первой жены, но лучшие вещи были написаны уже после ухода Нинель Алексеевны: были моменты, о которых он никак не мог говорить при её жизни. В «Обмене», например, практически в точности описан переезд на Ленинский проспект со всеми деталями семейной жизни.
По повести «Долгое прощание» снят замечательный фильм Сергея Урсуляка 2003 года. Так вот, эта повесть – точная калька с реальной жизни супругов, включая его личные финансовые трудности и процветание жены. После её ухода Юрий Валентинович обрёл свободу и с тех пор постоянно наращивал темпы творчества.
— Опишите обычный рабочий день писателя на примере Юрия Трифонова.
— Работал он ежедневно, примерно с шести утра до десяти-одиннадцати, а во второй половине дня занимался перечитыванием написанного. У него была необычная особенность, свойственная скорее поэтам: авторская правка была минимальной, словно он просто фиксировал уже полностью сформулированные мысли.
Творчество и судьба рукописей
— Занимался ли Трифонов творчеством только в московской квартире или…
— В основном мы жили на даче. Когда бытовые вопросы были полностью решены (я целиком взяла их на себя), на Красной Пахре, в посёлке «Советский писатель», мы проводили время безвыездно.
— У него была пишущая машинка или произведения писались от руки?
— От руки.
— Где сейчас хранятся рукописи? В РГАЛИ?
— Я должна сообщить нечто ужасное: рукописи я хранила на нашей новой даче, поскольку не могла оставаться на прежней, где умер Юрий Валентинович. И там нас затопили соседи.
Погибло всё: архив, бесценная библиотека, которую Трифонов собирал десятки лет (он отказывал себе во всём, тратил последние рубли, покупая книги у букинистов на Кузнецком Мосту)…
— Что-нибудь удалось восстановить?
— Нет, ничего. Уцелели лишь «толстые» тетради, оставшиеся в Москве, в которых отражена его подготовка к работе над очередным романом или повестью, с вкраплениями собственных размышлений.
— Вел ли Трифонов личный дневник? Я имею в виду не публичные записи, как «Дневник писателя» Достоевского, а сокровенный дневник?
— В романе «Время и место» один из героев прятал дневник на даче.
Это побудило меня после смерти Юрия Валентиновича перерыть каждый уголок, однако я так ничего и не нашла. Либо он был спрятан слишком надёжно, либо, помня о судьбе отца и матери, Юрий Валентинович понимал, что ведение дневника в СССР было небезопасным.
— Советский четырёхтомник Трифонова известен всем. Выходили ли его собрания сочинений после 1991 года? Планировал ли Юрий Валентинович при жизни какое-то собрание своих произведений, заботился ли о посмертной судьбе своих текстов?
— Он об этом не задумывался.
Практически полное собрание сочинений вышло в 2011 году: четыре тома, и год спустя отдельным томом – собрание московских повестей. К сожалению, изданы они были небрежно: плохая брошюровка и другие заметные недочёты.
— Участвовали ли вы в составлении этих книг?
— Конечно. Но действовал стандарт: Юрия Валентиновича много издавали, от меня требовалось лишь контролировать объём и сроки публикации.
— Кто сейчас является правообладателем текстов Трифонова?
— Я, наш сын Валентин, и Ольга – дочь Юрия Валентиновича от первого брака, которая, к сожалению, запрещает публиковать книги отца. Из-за неё новые издания не выходили целых десять лет.
— Боже… Получается, Ольга Юрьевна имеет право вето на любое издание?
— Каждый из нас имеет такое право.
— Как она объясняет свой запрет на переиздание? Что движет ею?
— Этого никто не понимает. Могу лишь предположить, что причина в том, что Юрий Валентинович часто включал в свои произведения автобиографические моменты. В романе «Время и место» есть глава, описывающая психическую болезнь дочери героя.
Он каждый день читал мне написанное. Когда я услышала эту главу впервые, сразу сказала: «Юра, не надо этого делать!» Но он её оставил. У меня есть основания полагать, что этот запрет – своего рода месть за тот эпизод.
— Но как можно мстить человеку, который умер 44 года назад? И как можно лишить доступа к его наследию сотни тысяч читателей?
— Я знаю, что один издатель позвонил ей в Германию (Ольга Трифонова-Тангян живёт в Дюссельдорфе) и прямо сказал, что она «плюнула на могилу отца».
Я слышала, что в Госдуме рассматривают изменения в законодательство об авторских правах. Я бы горячо поддержала такие изменения в части принципов наследования. Вспомним похожую ситуацию с произведениями Шукшина. Поймите, нам, наследникам, сами тексты не принадлежат! Хотите получать деньги от издателя – пожалуйста, но распоряжаться их судьбой – категорически нет!
Важность малых поступков
— Среди поклонников Советского Союза существует мнение, что достаточно было вступить в комсомол, партию, публично выражать лояльность, и тогда с тобой ничего не случилось бы. Однако у многих советских писателей, полностью лояльных на первый взгляд, были, мягко говоря, сложные отношения с властью.
— Не знаю, можно ли применительно к Трифонову назвать «сложными отношениями» расстрел отца и ссылку матери… Но давайте возьмём более поздний период: Юрий Валентинович отправился в командировку с одним сокурсником, который впоследствии стал известным поэтом (имя я сознательно не называю). В общем, друзья-студенты решили подзаработать.
По возвращении этот «друг» написал донос, обвиняя Трифонова в «гнили» и любви к «запретным» авторам – Ивану Бунину и Анне Ахматовой (Бунина он действительно обожал, добыл у книжного барыги «Митину любовь», и я до сих пор берегу эту книгу). В 1952 году состоялось печально известное комсомольское собрание, посвящённое исключению Трифонова из рядов ВЛКСМ, что по сути приравнивалось к гражданской казни, к разламыванию шпаги над головой дворянина. Ситуация усугублялась тем, что мать, вернувшаяся из ссылки, которой было запрещено жить ближе ста километров от Москвы, тайком жила с детьми… Но самым страшным для Юрия Валентиновича стало предательство друзей, он видел, кто промолчал, а кто открыто выступил против него…
И здесь нужно вспомнить Николая Трофимовича Сизова, который в разное время был первым секретарём Московского обкома и горкома ВЛКСМ, главой управления внутренних дел Мосгорсовета и директором «Мосфильма». Именно он лично вычеркнул из протокола решение об «исключении», заменив его на «строгий выговор». (Об этом страшном собрании Юрий Валентинович пишет в рассказе «Недолгое пребывание в камере пыток».)
Прошло много лет. Трифонова уже не было в живых, у меня снимали фильм, и как раз тогда вышел упомянутый выше четырёхтомник.
Я подарила его Сизову и на развороте написала цитату: «Бывают времена величия малых поступков. Спасибо». Он был ошеломлён, и на глазах у этого закалённого коммунистического деятеля выступили слёзы.
«Неужели он помнил?», — спросил Николай Трофимович. «А как мог не помнить, если вы его спасли!»
— Несмотря на все сложности судьбы, Трифонова ведь не считали антисоветчиком?
— Это непростой вопрос. Те, кто исключал его из ВЛКСМ, наверное, искренне так считали. А те, кто называл советскую власть (используя язык тайнописи) «Софья Власьевна», так не думали. Юрий Любимов, например, определённо не считал его антисоветчиком и разделял его взгляды.
— При этом Юрий Валентинович не рассматривал возможность эмиграции, как Довлатов, Бродский и многие другие?
— Это точно нет. Хотя ему поступало множество заманчивых предложений из США и Европы, когда он был на пике славы. Я однажды, немного провокационно, спросила его после долгого пребывания в Штатах: «Почему ты не остался? Не возникало такой мысли?» Он ответил: «Как я мог? Это же жить в стихии другого языка!».
— Ранние стихотворения Трифонова, насколько мне известно, не публиковались. Такова была воля автора?
— Он сам писал, что «навсегда забыл о поэзии» после поступления в Литературный институт, где…
